Тел: +7-915-3735153
 


 
Изучаем язык
через культуру

Московский Государственный Университет имени М.В.ЛомоносоваПосмотреть фильм об МГУ >>>

Иностранный язык – это не только набор слов и выражений, способных помочь осуществить простейшую коммуникацию – это целый мир, сотканный из истории, культуры и традиций страны, где общаются на этом языке.

Факультет иностранных языков и регионоведения

У нас на сайте:

<<< Вернуться

Идея жизни

Идея жизни

Литературная виталогия

Жизнь как таковая - полнокровная,
"горячая", "живая", "истинная" - пульсирует
и цветёт прежде всего у великих художников.

В.И.Фатющенко

Разве можно постичь жизнь как идею? Или свести жизнь к идее? В каком смысле речь идет об идее? В платоновском, кантовском, гегелевском, марксистском, бергсоновском или в каком-либо ином? Как можно сузить русскую литературу до одной идеи жизни?

Такие вопросы невольно возникают, когда видишь название книги - «Идея жизни в русской литературе». Количество вопросов преумножит сам автор - исследователь, в значительной степени вопрошающий, а не поучающий читателя. Для разъяснения возникших сомнений книгу эту нужно читать инверсивно - с конца: именно там, в последнем разделе, располагается проект «Введения» к монументальному замыслу и обзоры многочисленных философских, религиозных и литературных терминов, концепций и смыслов, положенных в основу задуманного, но лишь частично осуществленного исследования.

Эта «книга жизни», или «книга-замысел», собрана из статей, заметок, маргиналий, конспектов и научных планов заслуженного профессора МГУ им. М.В.Ломоносова Валентина Ивановича Фатющенко (1935-2006), литературоведа и культуролога, многие годы занимавшегося поэзией Серебряного века. Трудно сказать, о ком из русских поэтов он не писал: отдельную книгу посвятил Блоку («Двенадцать» и «Скифы», 1983) и поэтам начала ХХ века («Из истории русской лирики 1912-1922 гг.»,1990), составил антологии «Русская поэзия конца 19 - начала 20 вв.» и «Русская военная поэзия», написал более ста статей: для энциклопедии «Русские писатели ХХ в.», многочисленных сборников, журналов и газет. За его труды о русской поэзии ему, должно быть, благодарны Цветаева и Пастернак, Гумилев и Ахматова, Блок и Белый, Есенин и Волошин, Маяковский и Хлебников, Брюсов и Сологуб, Гиппиус и Мережковский, Твардовский и Светлов, и многие-многие другие. Он, как добрый друг русского поэтического братства, помнил все литературные юбилеи и загодя готовил лучший подарок, о котором только могут мечтать поэты, - слово, полное понимания и любви. Ряд статей, вошедших в эту книгу, был написан к юбилеям со дня рождения русских писателей. К его «юбилейному слову» в высшей степени применима идея М.М.Бахтина об эстетической любви как основе творчества.

В статье «Проблема в конце века и тысячелетия: иерархия художественных ценностей» Фатющенко цитирует Достоевского: «Без сомнения, каждый литературный критик должен быть в то же время и сам поэт; это, кажется, одно из необходимейших условий настоящего критика». У автора «Идеи жизни...» поэтический охват мира: во-первых, потому что он стремится к всеобъемлющей полноте; во-вторых, потому что смотрит на мир из окна русской поэзии, и, в третьих, потому что он сам - поэт (не печатавший своих стихов, которые были позднее обнаружены и изданы его семьей - Фатющенко В.И.. Стихотворения. М., 2006). Тайный поэт в мире науки, как тайный монах А.Ф.Лосев в мире атеизма, он подспудно наполняет научную мысль поэтической проникновенностью и метафорической недоговоренностью.

В 1994 г. Валентин Иванович Фатющенко открыл кафедру сравнительного изучения национальных литератур и культур на факультете иностранных языков и регионоведения МГУ, поставив объемную задачу: рассмотреть русскую культуру и литературу на широком фоне русско-европейских сопоставлений. Первым результатом стал его курс «Русский мир в контексте мировых цивилизаций», в котором становление русской культуры рассмотрено сквозь призму культурно-исторических пластов: славянского, византийского, монголо-татарского и западноевропейского. Им же был разработан и базовый курс «Сравнительная культурология», который можно было рассматривать как перспективный научный план развития не только кафедры, но и факультета в целом. Столь крупный компаративный замысел требовал аксиологических ориентиров, что привело Фатющенко к изучению экзистенциальных ценностей различных культур и вывело позднее к общей теме - идее-смыслу жизни.

Новое поле философии культуры естественным образом вырастало из филологических штудий, но органичную связь нового замысла с филологией нужно было доказывать, предваряя, видимо, возможные упреки со стороны «профессионалов»: «Жизнь человека, образ человека, становление и акматическая фаза личности, психология личности, деятельность личности, проявляющаяся в поступках, в актах мышления, в духовных и душевных процессах и состояниях и еще многое другое - все это всегда было объектом исследования, всегда представляло основной интерес для литературоведения как науки. Кратко говоря, антропологизм - стержень литературоведения и филологии в целом».

Грандиозность замысла, вероятно, стала причиной размышлений о соотношении творческой идеи и ее воплощения, о поэте и художнике, о вестнике и мастере. Статья «Поэт и художник: случай и система» в этом смысле яркая иллюстрация научного исследования как акта самопознания. «В грандиозности замыслов он чувствовал как бы непосильное бремя», - написано о Достоевском. Сознательно или подсознательно Фатющенко поднимает вопросы, которые возникают при чтении его разветвленных планов, завершающих книгу, будто предлагая читателям сотворчество в осуществлении неосуществленного. Самоценен ли неосуществленный замысел? Оказывают ли влияние на мир идеи и образы, наполняющие душу человека, но не получившие внешнего воплощения? Ответ находит у Достоевского: «Нам важно, что Достоевский исходил из творческого опыта, как писатель, переживший целую серию грандиозных замыслов, на которые не хватило жизни. И хотя этот опыт встраивался в уже существующие концепции творчества, тем не менее, он ценен сам по себе».

Композиция книги включает инверсивное движение от воплощенного - к задуманному, от законченных целостных статей - к конспектам, маргиналиям и проспектам монументального научного полотна. Читателям предлагается погрузиться в исследовательский процесс отбора материала, прочтения и первоначального осмысления источников, рождения и сцепления научных рефлексий, интертекстуального полилога, фрагментарной разнородности, призванной срастись в концептуальную целостность. А специалистам по теории и психологии творчества предоставляется редкий материал для интроспективного и ретроспективного анализа творческого процесса.

Есть страница из рукописного архива, фиксирующая, вероятно, отправной момент огорчения-удивления при подходе к выбранной теме:

«Поразительно: в Новой философской энциклопедии о жизни человеческой как проблеме нет ни слова. Чем же занимались философы и мудрецы, как не этим? Есть о жизни как о биологической проблеме, космической, физиологической, медицинской, но нет о жизни человеческой.

Отказавшись от материалистического объяснения происхождения и сущности жизни, не нашли ничего такого, чем хоть как-то заполнить пустоту.

Есть большая статья о см-ти, взятая из предыдущей Философской энциклопедии. Но как же можно - нет о жизни?»

Его работу вдохновляет долг возрождения философских и художественных представлений о внутренней, интеллектуальной, духовной «живой жизни», «новой жизни», «жизни бессмертной». В рукописи есть чудесное восклицание: «Жить так, словно ты бессмертен! Жить так!».

Работами о главном жизнелюбе русской словесности - Пушкине - начинается и заканчивается литературная часть книги. Внутри «пушкинского кольца» хронологически расположены статьи о Толстом, Достоевском, Чехове, Лосеве и Платонове, Есенине, Маяковском и Пастернаке, а затем «Разрозненные мысли» об истоках, основах и планах развития виталогического замысла. «Можно сказать, что Пушкин открыл жизнь как величайшую ценность на земле. И открыл, точнее, переоткрыл слово «жизнь» в русском языке. В дальнейшем, это слово и это понятие критической и философской литературы претерпело эволюцию. Значения слова расширялись, разветвлялись, но в основе они оставались Пушкинскими. Когда слово «жизнь» стало центральным в поэзии Тютчева, в философии Толстого, Достоевского, у философов конца XIX начала XX века, оно вошло в их тексты, прежде всего, как слово Пушкинское. (...) Пушкин, в конце концов, явился одним из основателей русской философии жизни». Валентин Иванович сетовал, что Пушкин ему «не давался», потому, наверное, в статье «Жизнь» в творчестве Пушкина» он стремится охватить весь доступный спектр пушкинианы, спорит с односторонними концепциями, а затем вновь возвращается к пушкинской виталогии в черновиках, желая уловить сущностные смыслы поэтического потока жизни.

Исследование планируется и осуществляется по классическим правилам логической систематики: проштудированы десятки словарей разных эпох и стран, прочитаны и осмыслены сотни философских концепций от Конфуция, античных философов - до последних современных теорий, например, Конрада Лоренца, австрийского биолога, утверждавшего, что «духовная жизнь человека есть новый вид жизни». Импульсом мог послужить список определений жизни, собранный Толстым, который приводится в статье о нем:

«Толстой указывает на сходство определений жизни, которые давали ей «величайшие умы человечества»: 1). «Жизнь - это распространение того света, который для блага людей сошел в них с неба» (Конфуций); 2)«Жизнь - это странствование и совершенствование душ, достигающих все большего и большего блага» (брамины); 3) «Жизнь - это отречение от себя для достижения блаженной нирваны» (Будда); 4) «Жизнь - это путь смирения и унижения для достижения блага» (Лао Цзы); 5) «Жизнь - это то, что вдунул Бог в ноздри человека, для того, чтобы он, исполняя его закон, получил благо» (еврейская мудрость); 6) «Жизнь - это подчинение разуму, дающее благо человеку» (стоики); 7) «Жизнь - это любовь к Богу и ближнему, дающая благо человеку» (Христос). Именно Христос, по мнению Толстого, включил в свое определение жизни «все предшествующее».

Литературный и философский диапазон исследования В.И.Фатющенко очерчивает в статье «Идея жизни у Ф.М.Достоевского»: «...нельзя не напомнить о традициях философствования о жизни, идущих из глубины: это античная традиция и традиция Возрождения, французская, британская и немецкая традиции, особенно - в эпоху Гете, немецких романтиков, позже - философствование о жизни у Шеллинга, Шопенгауэра, Стефанса, наконец, целое направление - "философия жизни" (Ф.Ницше, А.Бергсон, Г.Зиммель, В.Дильтей и др.) Мощная традиция оригинальной философии жизни была в Америке (Г.Торо, Р.Эмерсон, У.Уитмен, У.Джеймс и др.). Параллельно активно осуществлялось изучение жизни как биологического феномена естественно-научными методами. На русской почве философствование о жизни развивалось не только под влиянием античной и европейской традиции, но и под сильнейшим воздействием Достоевского и Толстого». В дальнейших планах исследования списки имен и концепций нарастают как снежный ком и могут послужить основой для энциклопедического словаря «Виталогия».

При этом, введение к монументальному научному полотну в рукописи озаглавлено апофатически - «Неисследованность и неисследуемость жизни». Восточно-христианская апофатическая установка на непознаваемость Бога перенесена В.И.Фатющенко на тайну творения - жизнь. Его позиция перекликается с афоризмом Гиппократа «Vita brevis, ars vero longa, occasio autem praeceps, experiential fallax, judicium difficile"(Жизнь коротка, искусство долговечно (наука обширна), случай шаток, опыт обманчив, суждение затруднительно). Исследователь осознает человеческие пределы в области беспредельного и осуществляет свой труд как стояние разума и сердца перед величием Жизнетворителя (так он называет Бога, преобразуя церковнославянское слово «Жизнодатель» в «Жизнетворителя», поскольку для него важны творческие преобразовательные силы Творца, и его творения - человека и жизни). «Нельзя перекрыть жизни философскими понятиями», «невозможно думать, что новая терминология (пусть даже новая система понятий) - это открытие жизни», - пишет он. Важно «благоговение перед жизнью». Статьи и рукописи исполнены этого благоговения, они звучат гимном во славу жизни. Подбор цитат c восклицательным знаком из Достоевского говорит сам за себя: "Жить! Видеть солнце!", "Выжить! Дожить до свободы!"; "Жить, чтобы жить!", "Жить, чтобы творить!", "Жить трудно, но Бог велит!"; "А хорошо жить!".

Чехов представлен как «один из самых жизнеутверждающих писателей в русской литературе; возможно, это утверждение покажется парадоксальным: ведь кто больше Чехова писал о смерти, у кого столько больных героев, умирающих от чахотки и других тяжелых болезней, у кого так просто и неожиданно герои добровольно уходят из жизни? (...) Если мы говорим, что Чехов - подлинный художник - исследователь жизнелюбия, человеческой жизнедеятельности, то говорим не для риторического украшения его облика, и не забываем о том месте, которое занимает тема и образ смерти в его художественных исканиях и достижениях. Речь идет о неисчерпаемой глубине «анализа-синтеза» жизни как творческой благодатной силы».

Сын Валентина Ивановича - Андрей Фатющенко - в замечательном предисловии к стихам отца отмечает, что «слово смерть и все, с ней связанное, он ненавидел. Он даже писал его через дефис, только когда было абсолютно необходимо - см-ть». Действительно, Валентин Иванович часто прибегает к аллегорической фигуре Танатоса и термину «танатология». Я думаю, что его собственное исследование можно назвать литературной виталогией - изучением жизни сквозь призму литературы, в котором очевидно сотериологическое стремление спасти жизнь от смерти в области мыслетворчества.

Жизнь как явление, нуждающееся в осмыслении-защите и постижении-спасении - в этом качестве жизнь может быть увидена только в трансцендентном состоянии человеческого сознания, в состоянии, внеположенном жизни. Статья об идее жизни, приуроченная в свое время к 180-летию Достоевского, и начинается описанием этого мига трансцендентности, вне жизни бытия, который был пережит Достоевским в минуту ожидаемой казни:

«Я стоял шестым, вызывали по трое, следовательно, я был во второй очереди и жить мне оставалось не более минуты". И этот миг - "не более минуты" - прошел огненной чертой через всю жизнь Достоевского. Радость спасения была слишком велика, чтобы не понять в совершенно новом свете, что же такое жизнь: "Жизнь везде жизнь, жизнь в нас самих, а не во внешнем».

 

Предупреждая мысль о страхе перед смертью, Фатющенко парирует: «Нередко можно прочитать, что Достоевского чуть ли не всю жизнь преследовал страх смерти (заметим, что это же часто пишут и о Толстом - Е.В.); нет, не страх смерти, а тревога, иногда жуткая тревога за судьбу своего таланта: "Неужели никогда я не возьму пера в руки? <...> Боже мой! Сколько образов, выжатых, созданных мною вновь, погибнет, угаснет в моей голове или отравой в крови разольётся! Да. Если нельзя будет писать, я погибну. Лучше пятнадцать лет заключения и перо в руках". Нет, не страх перед смертью, а тревога за жизнь, желание защитить творческое, жизнетворческое начало жизни движет Достоевским. Этим же проникается и автор данной книги.

 

Миг перед казнью Фатющенко называет «экзистенциальным состоянием» и «вершиной, с которой можно обозреть все то, что написано Достоевским», а письмо Достоевского к брату с описанием казни - документом «не менее ценным, чем тысячи страниц, написанных мудрецами и философами о жизни». Противопоставление момента эпифании - откровения о ценности жизни - «тысячам написанных страниц» напоминает фаустовское противопоставление непосредственного проживания всей полноты жизни, которого взыскует Фауст как истинного пути познания, - сухому книжному псевдознанию. Мысль Фатющенко движется к синтезу жизненного опыта («живой жизни») и идеи о жизни, через их противопоставление и сложное взаимодействие. Сочетание проживания-переживания и смыслового обобщения он находит в литературе, которой чужда логическая абстракция, в которой мысль живет и трепещет в плоти и душе автора и его героев. В литературе жизнь и ее смысл - едины и нераздельны: «...жизнь как таковая - полнокровная, "горячая", "живая", "истинная" - пульсирует и цветёт прежде всего у великих художников. Поэтому суждения о жизни, сложившиеся на основе извлечений из художественных произведений, всегда будут производить впечатление малокровных". Именно литература становится источником и материалом для многих идей философской виталогии: «И что удивительно: многие из философов ХХ века находят в творчестве Достоевского необычайно широкий спектр проблем, связанных с "жизнью", "существованием", "бытием"; его произведения явились экспериментальным полем, на котором взращивали свои идеи "философы жизни", ранние и поздние экзистенциалисты, "онтологи" и психологи».

С рассуждения об экзистенциальном миге прозрения начинается и статья «Чувство жизни и поэзия жизни в творчестве Л. Н. Толстого (50-е - начало 60-х гг.)»: «Этот момент прозрения и потрясения возникает внезапно, в экстремальной ситуации. Как правило, этот момент собственного спасения от гибели, или незабываемое зрелище человеческих страданий, или видение на грани чуда. Отсюда, от мгновения чудесного избавления от смерти или невероятного духовного потрясения, идет отсчет «новой жизни». Только с этого момента личность начинает по-настоящему «жить», до этого всего лишь «существовала». «Жить» - значит помнить о смерти. «Жить» - значит получить импульс духовной энергии. Именно тогда и передается интерес к жизни как к проблеме». В статье «Стихотворение Б.Пастернака «Август» в контексте традиции мировой лирики» рассмотрена жанровая традиция «стихов о последнем», «прощальных песен», написанных поэтами в предчувствии смерти и преображения, перед лицом вечности

Очевидно, сам Валентин Иванович пережил такой миг, который и открыл для него тему жизни как основу его новой научной жизни. «В творческой судьбе писателя [Толстого] поворотным моментом был именно Севастополь. Здесь, в Севастополе, складывалась и необычная для русской мысли концепция жизни, и идея «новой религии» - «религии Христа, но очищенной от религии практической», и чувство войны как величайшей бессмыслицы на земле. (...) ...токи жизненной энергии, пронизывающие человеческое существо, перевоплощаются в такие понятия, метафоры и символы, как «поэзия», «красота», «музыка», «голос», «взгляд», «свет», «весна» и др. Можно без всяких натяжек утверждать, что ни один русский писатель не опоэтизировал жизненные силы, как Толстой; рядом можно поставить только Пушкина».

Севастополем самого Валентина Ивановича - то есть трагическим военным потрясением - стало тяжелейшее детство, бегство по полю в бомбежку, жизнь в землянке, голод, страх за маму и сестру. Тема войны - его личная, сокровенная. Ей он посвящает отдельную статью - «Идея жизни в русской литературе эпохи Великой Отечественной войны (А.Лосев, А.Платонов)», в которой жизнь неотделима от материнского и отцовского лона России: «Герой повести Лосева «Жизнь» осознает всю глубину трагедии бытия: если видеть только "непосредственную жизнь", то она предстает как "самая мрачная, бессмысленная, безжалостная, всесокрушающая и неотвратимая судьба". Но упование наше в том, что "непосредственная жизнь не есть наша последняя действительность". Есть жизнь, превышающая наше непосредственное видение и данная только духовному зрению. Здесь не сказано то, что можно было бы сказать: высшая жизнь - жизнь в Боге, но сказано нечто близкое к этому. Герой Лосева открывает для себя ту область, куда устремляется жизненный путь человека и где он черпает сущностные силы - это род, это "родственные отношения", это Родина».

 

Вопрос вопросов, который проходит через статьи В.И.Фатющенко о идее жизни в литературе, - что первично: сама жизнь или смысл ее? Известно из «Исповеди» Толстого, что, осознав бессмысленность жизни, тот хотел убить себя, «чтобы избавиться от этого ужаса» - ужаса бессмысленности. Митрополит Антоний (Блум) в подобном состоянии дал себе срок для постижения смысла жизни, оправдывающего ее, по истечении которого также желал покончить собой. Эти примеры говорят, казалось бы, о первичности смысла, без которого жизнь отрицает саму себя.

Валентин Иванович рассматривает этот вопрос на примере разговора братьев Карамазовых - Ивана и Алеши. И на вопрос Ивана: "Жизнь полюбить больше, чем смысл ее?" Алеша отвечает: "Непременно так, полюбишь прежде логики, как ты говоришь, и тогда только я и смысл пойму". До сих пор братья, кажется, находятся в согласии друг с другом.

Но совершенно сокрушительной для Ивана и непомерной для него является следующая за этим мысль Алеши: "Вот что мне уже давно (!) мерещится. Половина твоего дела сделана, Иван, и приобретена: ты жить любишь. Теперь надо постараться тебе о второй твоей половине, и ты спасен". Так от любви - к премудрости, или от премудрости - к любви? Следуя апофатическому принципу исследования, Фатющенко не дает прямого ответа на неразрешимые вопросы, а с тонким нравственным чувством и неторопливой логикой ведет свое рассуждение. Идя от идеи о жизни, труднее возлюбить жизнь, чем осмыслить ее в любви к ней. Эвклидов путь (от знания - к любви) труден, любви трудно наполнить душу, заключенную в латы идеи. Но и жажда жизни, жизнелюбие само по себе обоюдоостро, чревато уничтожением того, что любишь.

«Жажда жизни может быть опасной, и опасность не в самом "сладострастии", не в грехе, а глубже; воля к жизни может быть "страстью к разрушению". Жажда жизни - не только страсть к оплодотворению и продолжению жизни (жажда "зерна" прорасти, взойти и умереть), но и жажда жизни как страсть к разрушению, жажда поглощения бесценной энергии, красоты, сокровищ, всего Божьего мира, в конце концов - вот что открылось Достоевскому в духовном озарении и что является центральной мыслью жизни». Таким образом, любовь к жизни может быть как созидательной, так и разрушительной, как, например, у большого «жизнелюбца» отца Карамазова, да и у Дмитрия.

И хотя именно в молодости наиболее ярко проявляется дуализм жизнелюбия, молодость в ее связи с образом детства и отрочества становится центральной метафорой творческого обновления жизни в статье Фатющенко «"Религия молодости" в творчестве В.В.Маяковского и литераторов его круга»: название статьи навеяно многочисленными высказываниями футуристов и лефовцев, в стихах и в прозе которых молодость прославляется как величайшая ценность на земле. В качестве примера можно указать на статью С.Третьякова "Откуда и куда" (1923). В статье соединены такие устойчивые категории лефовской философии, как "новый человек", "переделка", "преображение", и завершается статья утверждением, что футуризм выполняет свою миссию создания "нового человека", "ибо он - религия вечной молодости и обновления".

Противопоставление молодости и старости выводит Фатющенко на проблему времени и вечности, становления и преображения: он вводит метафорический термин «феномен подростка» для обозначения творческой личности: «Можно сказать, что одно из уникальных и кратких состояний человеческой личности - «феномен подростка» - Толстой сохранил на всю жизнь. Высокие требования к себе и к окружающим, душевное состояние непрерывного поиска не давали ему замкнуться в раз и навсегда установленных истинах и окончательно сформулированных оценках. Отсюда и феномен возврата к тем мыслям и чувствам, которые выражены в первых произведениях и в первых дневниковых записях. Ведь «люди как реки», «человек течет», да и вся жизнь «движется кругами». «Все - личности, семьи, общества <...>, как облака». Душа пытливого, рефлексирующего подростка, а не успокоившегося солидного человека прорывается в словах в известном письме к А.А. Толстой (окт. 1857): «...чтобы жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бороться, и опять начинать и опять бросать, и вечно бороться и лишаться». Важно, что феномен подростка был характерен и для самого Фатющенко, ищущего, сомневающегося, не доверяющего сухим догмам, никогда не дающего законченных ответов на сложные вопросы.

Умение сохранять молодость в душе он видит как путь к духовному бессмертию. «В конце жизни «раскрывается какая-то необычайная экзистенциальная энергия под именем "молодость", когда на вершине своего бытия человек вдруг остается один на один с собой, но не впадает в отчаяние, а наоборот, напрягает все силы, обновляется и омолаживается. Тогда становится ясно, - пишет Пастернак, - "что это какой-то возраст, порывисто кровный и реальный, хотя пока еще и не названный. Что это какая-то нечеловеческая молодость...». Она «приходит к поэту как предчувствие трагического конца». Это некая кульминация - апофеоз жизни, утверждающей себя перед лицом смерти.

Апофеозом жизни В.И.Фатющенко стало его исследование идеи жизни в русской литературе. Оно оборвалось внезапно, как и его земная жизнь. Неиссякаемый поток синергийной творческой жизни, надеемся, подхватит его и увлечет за собой новых исследователей.

<<< Вернуться